Почти четверть века директором Института физико-органической химии был известный ученый, академик Владимир Солдатов. Начало его административной карьеры пришлось на 80-е годы, когда ситуация в ИФОХ стала притчей во языцех для всей академической общественности. Рабочая атмосфера здесь, мягко говоря, не способствовала творчеству — коллектив (а он был достаточно большим — около 450 человек) раздирали склоки, в Президиум постоянно поступали жалобы на руководство. Буквально каждый год назначался новый директор, предпринимались другие меры по укреплению трудовой дисциплины, но положение не менялось. Владимиру Сергеевичу достаточно быстро удалось преодолеть кризисные явления в институте. О том, как это было, он рассказывает читателям нашего журнала.

— Главной задачей в тот период было прекратить разлад среди ученых и направить их энергию, затрачиваемую на междоусобные «войны», в нужное русло. Для этого я в первую очередь до минимума сократил общение сотрудников с администрацией — на обсуждение текущих проблем отводилось не более часа в день. Остальное время, как и положено, все должны были заниматься наукой. Благодаря такому, казалось бы, нехитрому ходу удалось сравнительно быстро закрыть вопрос с бумагописанием и установить рабочую атмосферу в коллективе.
— Что было положено в основу реформирования?
— Объявление так называемого Юрьева дня, суть которого — разрешить без всяких ограничений работу в том подразделении института, в котором они желают, при согласии на это руководителя подразделения. По-сути, это разрешало переход сотрудников из одного подразделения в другое. Административная структура института формировалась по результатам конкурса на период выполнения тематики, под которую она создавалась. Проекты могли подаваться и выполняться под руководством их автора независимо от наличия ученой степени и занимаемой должности. Тематика подаваемых на конкурс проектов не ограничивалась и форма подачи не регламентировалась. Для того чтобы исключить эмоциональную составляющую — ведь известно, что красиво говорящие люди не всегда генерируют самые лучшие мысли, — требовалось выдвинуть научную идею и представить ее на суд научной общественности. Обычно такие предложения выставлялись в институтской библиотеке, и в течение года их можно было переделывать, корректировать, «подгонять» под вновь открывшиеся обстоятельства. В декабре подводился итог: тот вариант, который победил в результате внутренней конкурентной борьбы сотрудников, рассматривался ученым советом, и под него создавались структурные подразделения, причем приемлема была любая организационная форма — будь то лаборатория, отдел или индивидуальный труд «свободного художника». Над темой ученые могли работать столько лет, сколько нужно было для ее раскрытия.
— Поистине революционное решение, ведь в ту пору создание новой структуры в научном учреждении требовало вмешательства и Президиума академии, и партийного комитета…
— Да, директор, мягко говоря, был стеснен в своих возможностях. Теперь же укомплектовать команду из числа ученых института вправе был любой работник. К тому же в этом процессе доминировала демократическая составляющая; к примеру, младший научный сотрудник в исследования по своему проекту мог привлечь кандидата или доктора наук, что в нескольких случаях и произошло. Естественно, что такие преобразования не могли остаться незамеченными в Президиуме АН БССР. Де-юре я имел право на небольшие кадровые и административные перестановки, а вот де-факто…
Состоялся серьезный разговор с президентом Академии наук Николаем Борисевичем. Он не был уверен в правильности моих действий и выразил сомнения по поводу того, не разрушат ли такие смелые преобразования имеющиеся в институте школы. Мне пришлось доказывать, что исследовательскому учреждению не к лицу иерархичность — оно должно создаваться под научные интересы и предполагать не только свободу выбора темы, но и руководителя. Традиционное академическое учреждение имеет единое научное направление, предполагает углубленное изучение узких вопросов, многолетнюю работу специалистов по одному вектору, — все это исключает возможность оперативных переключений на другую, даже родственную тематику. Задачам современности соответствует иная организация — распределенная научная структура, способная объединить потенциал всех ученых. Ведь практика показывает: когда творческие люди связаны в жесткую производственную единицу, неизбежно накапливается негативный потенциал.
— Показались ли убедительными ваши аргументы первому лицу академии?
— Думаю, что да, поскольку я получил добро на свой эксперимент. Его результатом стала колоссальная перестройка института. В полной мере сохранилась только лаборатория элементоорганических соединений, руководителем которой был член-корреспондент Юрий Ольдекоп, все остальные претерпели революционные изменения. К примеру, в одной из крупнейших лабораторий, где числилось 60 человек, осталось всего 14, трое ученых стали работать индивидуально. Причем сотрудники не теряли свободы перемещения — если спустя время их по какой-то причине переставала устраивать новая должность, при согласии обоих руководителей они могли опять поменять место дислокации. За мою бытность директором таких конкурсов было проведено 6, первый привел к образованию нескольких новых подразделений, второй мало что изменил — была создана еще одна лаборатория, затем структура института стабилизировалась таким образом, что дальнейших серьезных изменений не требовалось, хотя они и происходили, но уже без конфликтов и эмоций.
— Владимир Сергеевич, поделитесь воспоминаниями о каком-либо неординарном событии, произошедшем в то время и запомнившемся на всю жизнь.
— Курьезный случай связан с приездом в Минск Генерального секретаря ООН Переса де Куэльера. В программе его визита было запланировано посещение нашего института. Под это ответственное меро¬приятие нам выделили деньги на ремонт здания. Мы очень серьезно отнеслись к подготовке встречи — починили крыльцо, сделали косметический ремонт помещений, устроили выставку. Но, как оказалось, наши усилия были напрасны — за день до приезда высокого гостя в институт прибыл важный мидовский чиновник и сказал, что в подобных условиях принимать персону такого ранга не представляется возможным. Тогда было принято решение организовать с ним встречу в Президиуме. Но, чтобы ознакомить Куэльера с разработками химиков, нужно было экспонаты выставки переместить в холл главного корпуса академии на третьем этаже. До трех ночи буквально на закорках переносили весь выставочный арсенал. Наутро я проснулся от нестерпимой боли в спине — острый радикулит… Главный нейрохирург республики Игнатий Петрович Антонов посоветовал мне принять баралгин, но он мне не помогал. Передвигаться было очень тяжело, а стоять на одном месте еще труднее. В качестве опоры я использовал бильярдный кий, его же употреблял и как указку, демонстрируя достижения института. Кстати, Пересу больше всех понравилась самая незначительная из наших разработок — методы химического воспроизведения процесса получения льноволокна. Он сказал, что они могут стать источником национального богатства Беларуси, что, на мой взгляд до сох пор недооценено.